Я увидела, как Мартин инстинктивно, против воли отступил на шаг. Его охотники зашевелились: кто-то перехватил ружьё, кто-то откашлялся, пытаясь скрыть нарастающую панику.
И тут начался хаос.
Я не видела, что сделала Перхильда, но ощутила, как воздух вокруг нас содрогнулся, будто от удара гигантского колокола. Ледяной ветер, до этого дувший хаотично, вдруг закрутился в чёткие, яростные вихри. Они сорвали с земли тучи снега, смешали с мраком и обрушили на охотников. Послышались крики — ужаса и боли. Снег слепил глаза, бил в лицо острыми кристаллами, сбивал с ног.
Раздался первый выстрел — глухой, беспомощный. Потом второй. И крик — пронзительный, мужской, полный такой агонии, что у меня сжалось всё внутри. Кто-то кричал, что не видит, кто-то — что не чувствует лица…
Марк, уже успевший схватить меня за ноги, отвлёкся на этот звук. Его хватка ослабла на долю секунды — но мне хватило и этого. Собрав все силы и всё отчаяние, я пнула его со всей дури в грудь.
Удар пришёлся точно. Он ахнул, потерял равновесие и откатился в сугроб, выпустив мои ноги. Я поднялась сначала на колени, потом на ноги — они дрожали, но слушались. Не оглядываясь, я побежала к открытой двери дома, в спасительный полумрак прихожей.
Тепло — относительное, но всё же тепло — обняло меня, как старый друг. Здесь не слепило снегом, не резало лицо ледяными иглами. Я сделала несколько шагов вглубь, опираясь о стену, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.
Но тяжёлые, быстрые шаги преследовали меня, я услышала их за спиной.
Я бросилась вперёд, в коридор, ведущий вглубь дома. Бежала бесцельно, на одних инстинктах, петляя между знакомыми комнатами. Но он был быстрее. Сильнее. Лучше знал, как преследовать.
Крепкие руки сцепились на моей талии сзади, подхватили и прижали к груди так сильно, что у меня вырвался хриплый выдох. Я громко закричала, словно меня резали без ножа.
— Оставь меня в покое!
Марк не отпускал. Его дыхание было горячим у меня над ухом.
— Хватит, Элинор, — его голос звучал сдавленно, с усталым, раздражённым терпением. — Я устал потакать твоим капризам. Сколько ты уже не пьёшь лекарства? Сколько ещё будешь отрицать очевидное?
Я выгнулась, пытаясь вырваться, — благо, его хватка была не такой железной, как у Казимира.
— Я здорова! — выкрикнула я. — И никогда не была больна! Это ты сводил меня с ума! Своей жестокостью, своими изменами!
Он резко развернул меня и швырнул на пол. Я ударилась спиной о край узкого декоративного стола, боль пронзила позвоночник. Воздух вырвался из лёгких. Я лежала, задыхаясь, глядя на него снизу вверх. Он стоял надо мной, расставив ноги, и смотрел с тем же знакомым выражением — смесью разочарования, превосходства и какой-то извращённой заботы.
— Изменами? Серьёзно? — он фыркнул. — Ты хочешь поговорить об изменах?
— Не делай вид! — я попыталась подняться на локти. — Я видела тебя! С этой… рыжей. В нашей постели. Я вернулась раньше от психотерапевта, а ты… Может, ты и к ней меня записывал, чтобы иметь возможность этим заниматься? Чтобы я была «больна», а ты — свободен?
Лживая, сладкая заботливость на его лице дала трещину. Под ней проступило что-то холодное и расчётливое.
— А что мне было ещё делать? — спросил он тихо, почти задумчиво. — Когда моя собственная жена не способна родить мне ребёнка? Когда она не может даже удержаться в рамках простого человеческого поведения?
Слова ударили, как всегда, точно в самое больное. Но теперь сквозь боль пробилась ярость. Чистая, неразбавленная.
— И поэтому ты трахался с другими? — прорычала я. — Так себе объяснение, Марк. Прекрасное оправдание. А если бы кто-то из них забеременел? Тебе пришлось бы развестись со мной. Или нет?
Он ничего не ответил. Только смотрел. Его молчание было красноречивее любых слов.
— Ты что, хотел жить на две семьи? — продолжала я, поднимаясь на колени. Голова кружилась, но я цеплялась за гнев, как за спасательный круг. — В одной — любовница с ребёнком, а в другой — я, твоя законная сумасшедшая жена, за которой нужно ухаживать?
— А что в этом такого? — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. Он действительно не понимал. — Не я один так живу. Вполне неплохое решение, раз уж ты оказалась… бесплодна.
— Это нечестно! — крикнула я. — Я не заслуживаю такого! Почему ты просто не можешь меня отпустить?
— Отпустить? — он рассмеялся коротко, сухо. — Это исключено. Ты — моя жена. И ты не в порядке. Без меня ты пропадёшь, Элинор. Ты же сама это знаешь.
— Не нужно мнить из себя спасителя! — я встала, шатаясь. — Ты не он! Ты издевался надо мной все эти годы! И морально, и физически! Я постоянно была в синяках! Ты бил меня!
Он снова рассмеялся. Этот смех был другим — тихим, мерзким, полным какого-то грязного торжества. От него по спине побежали мурашки.
— Моя дорогая, горячо любимая Элинор, — протянул он, делая шаг ко мне. — Я тебя бил? Ну да, поколачивал. Но только тогда, когда у тебя случались твои… приступы. Ты кричала о призраках, о мёртвых, буянила, кидалась вещами, а потом впадала в неистовство. Ты была опасна. Для себя. Для меня. Не помнишь?